Банчуков Револд. Багрицкий Эдуард Георгиевич: классик, блистательный поэт и переводчик

Лев Славин (писатель, друг юности)

«Густая  прядь русых волос косо падает на глаза. А глаза по-птичьи круглые, серые, почти всегда весёлые. Вот эта птичья зоркость, и орлиный нос, и посадка головы чуть набок, и общая голенастость фигуры делали Багрицкого похожим на большую благородную птицу…».

«Багрицкий похож на свой город – Одессу, в репутации которой тоже есть оттенки легкомысленности, но которая во время войны стала городом-героем»
«Эдуард мог бы стать героем поэмы или романа. Мне всегда казалось, что если бы кто-нибудь задумал изобразить не поэта, а саму поэзию, он не нашел бы лучшей модели, чем Эдуард Багрицкий…».    

Исаак Бабель
 «Любовь к справедливости, к изобилию и веселью, любовь к звучным, умным словам – вот была его философия. Она оказалась поэзией революции».

«Свободолюбие Багрицкого ярче всего выразилось в писавшемся на протяжении всей жизни цикле стихотворений, посвященных Тилю Уленшпигелю, так называемом «фламандском цикле». Его друг, писатель Исаак Бабель, погибший в сталинских лагерях, писал о нем как о «фламандце», да еще «плотояднейшем из фламандцев», а также, что в светлом будущем все будут «состоять из одесситов, умных, верных и веселых, похожих на Багрицкого».
Юрий Олеша
“Когда умер Багрицкий, — вспоминает Юрий Олеша, — его тело сопровождал эскадрон молодых кавалеристов”. Так закончилась биография замечательного поэта нашей страны, начавшаяся на задворках жизни, у подножия трактиров на Ремесленной улице в Одессе.
Валентин Катаев

Близкие Багрицкому прозаики и поэты «одесской школы" (В. Катаев, Ю. Олеша, И. Ильф, Е. Петров, Л. Славин, С. Кирсанов, В. Инбер и др.) в самом начале 20-х годов уже покинули Одессу, и в конце 1925 года Валентин Катаев приехал из Москвы специально за Багрицким: "Собирай вещи, Эдя, я купил для тебя билет". Катаев в своей интереснейшей книге о литературной жизни 20-х годов "Алмазный мой венец" назвал Багрицкого, автора стихотворений "Птицелов", "Голуби", большого любителя и знатока птиц, "птицеловом": "Я и глазом не успел моргнуть, как имя птицелова громко прозвучало на московском Парнасе".

«Птицелов [Багрицкий] принадлежал к той элите местных поэтов, которая была для меня недоступна. Это были поэты более старшего возраста, в большинстве своем декаденты и символисты. На деньги богатого молодого человека — сына банкира, мецената и дилетанта — для
этой элиты выпускались альманахи квадратного формата, на глянцевой бумаге, с шикарными названиями „Шелковые фонари”, „Серебряные трубы”, „Авто в облаках” и прочее в этом роде. В эти альманахи, где царили птицелов и эскесс [Кесельман] как звезды первой величины, мне с моими реалистическими провинциальными стишками ходу не было. Еще бы! Они даже свою группу называли „Аметистовые уклоны”. Где уж мне!»

Паустовский Константин

Паустовский Константин о  Багрицком // Паустовский К. Золотая роза: книга воспоминаний
«Он охотно читал на память стихи любого поэта. Память у него была феноменальная. В его чтении даже в хорошо знакомых стихах неожиданно появлялась новая, певучая мелодия. Ни до Багрицкого, ни после него я не слыхал такого чтения.
Все звуковые качества каждого слова и строфы поднимались до своего полного, томительного и щемящего выражения. Был ли то Берне с его песней о Джоне Ячменное Зерно, блоковская "Донна Анна" или пушкинское "Для берегов отчизны дальней... " - что бы ни читал Багрицкий, его нельзя было слушать без сжимающего горло волнения - предвестника слез».

«Он напоминал то ленивого матроса с херсонского дубка, то одесского "пацана"– птицелова, то забубенного бойца из отряда Котовского, то Тиля Уленшпигеля. Из этих как будто несовместимых черт, если прибавить к ним самозабвенную любовь к поэзии и огромную поэтическую эрудицию, слагался цельный и обаятельный характер этого человека».

«Шла первая мировая война, приближалась революция. А в стихотворениях, написанных Эдуардом Багрицким в 1914—1917 годах, все было иллюзорным, нежизненным, уводящим от реальной действительности в мир выдумки и книжных представлений: “В моем сердце, узорчатой урне, святой грусти дрожали хрустали”, “Блеклых змей голубая борьба”. Лишь изредка в подобные слабые подражания символистам вторгались подтвержденные жизнью наблюдения: “На грязной палубе, от солнца по рыжелой, меж брошенных снастей и рваных парусов матросы тихо спят...”.
«Октябрьскую революцию он встретил восторженно. В 1918 году, после кратковременного пребывания на Персидском фронте, он возвратился в родной город, где в годы гражданской войны революция яростно сражалась с контрреволюцией. Здесь пережил Багрицкий сперва германскую, а потом англо-французскую интервенцию, был очевидцем зверств белогвардейцев. В этой борьбе молодой поэт сумел найти свое место».

Лидия Гинзбург, писатель, московский друг Багрицкого     
«Из встреч с Багрицким больше всего запомнились встречи в Кунцеве (тогда это было совсем загородное место), где я у него бывала впервые, вероятно, в 1927 году. Потолок небольшой рабочей комнаты был увешан клетками с птицами. На полу, на столах стояли аквариумы, в которых жили маленькие рыбы редкостной формы и невероятных расцветок (об ихтиологической страсти Багрицкого вспоминают все, знавшие его в ту пору). Под аквариумами горели керосиновые лампы; между аквариумами ходила большая охотничья собака. Для людей была оставлена тахта у стенки: на неё можно было садиться, ставить пепельницу и класть книги.
Осенью 1928 года кунцевская комната выглядела уже несколько иначе. Птиц не было. Багрицкий сказал, что птиц отдал, потому что они шумели и мешали ему работать, собаку, кажется, украли. Остались рыбы, рыбы работать не мешали…».

«Одно из проявлений блестящего профессионализма Багрицкого - его пятиминутные сонеты. Сонет писался в пять минут, по часам, тут же, на заданную кем-нибудь тему. У меня сохранился автограф одного из этих сонетов-импровизаций. Написан он в Кунцеве, в январе 1928 года, на заданную мною тему: "Одесса". Багрицкий написал его в шесть с половиной минут, то есть опоздал на полторы минуты. Он был огорчен этим, сердился и говорил, что мы, гости, мешали ему своими разговорами…

Револьд БАНЧУКОВ, писатель, современник Багрицкого

«В 1930 году Багрицкий, как и Маяковский с Луговским, был принят в РАПП (Российскую ассоциацию пролетарских писателей) и осчастливлен - после кунцевского сирого жилья - двумя комнатами в новом писательском доме в проезде МХАТа. Но ничего подобного "Арбузу", стихам о Пушкине и "Думе про Опанаса" в последний период своей жизни (1930-1934) он уже не написал. Вышедшая в 1932 году (советско-коммунистическая от начала до конца!) поэтическая трилогия ("Последняя ночь", "Человек из предместья", "Смерть пионерки") славы Багрицкому не прибавила…».
«… молодой поэт жил в условном и книжном мире, в котором были и Александр Грин, и Тиль Уленшпигель, и Летучий Голландец, и экзотические стихи раннего Багрицкого о корсарах и римских полководцах, сделанные "под Гумилева". "Этот туман,- как сказал мне однажды покойный харьковский писатель Рафаил Моисеевич Брусиловский, приятель Багрицкого по молодости, - рассеивался слишком долго, и только в 1924 году, когда появились стихи о Пушкине и "Арбуз", все поняли: в литературу пришел большой поэт".
«Эдуард Багрицкий был блистательным переводчиком Роберта Бернса, Томаса Гуда и Вальтера Скотта, Джо Хилла и Назыма Хикмета, Миколы Бажана и Владимира Сосюры».

«Долгие годы думаю над двумя вопросами. Почему в стихах Багрицкого середины 20-х годов так настойчиво повторяется тема бездомности, неприкаянности, одиночества? Почему в 1926 году, когда Сталин уже почти "задушил" нэп, Багрицкий в стихотворении "От черного хлеба и верной жены..." без каких-либо иносказаний и условностей выражает свое недовольство действительностью?»

«А каким было главное "хобби" Эдуарда Багрицкого? Отвечу: птицы и рыбы, которым посвящено немало стихотворений и строк. Некоторые рыбоводы считали поэзию Багрицкого блажью, оправдание находили лишь в плане приобретения средств для покупки рыбы. Среди натуралистов-профессионалов он считался знатоком высокого класса, ихтиологи обращались к нему за консультациями.